• Dina Yakuschewich

Just your love

Наполнилось огоньками

Мое шелковое сердце,

Колокольным забытым звоном,

Пчелами и златоцветом.


Третий концерт в Литере А — камерная мистерия, которая стала лирическим завершением многодневного "заводского" цикла, резюмированием, осмыслением происходившего и выведением его на совершенно другой уровень мелодраматичности, а значит, и трогательности.



Задумывалось это или нет — но переклички между сольными вещами Сальваторе Шаррино и Эдисона Денисова, между Перселлом и Лэнгом вышли все целиком о любви. Конечно, глубину их соприкосновения определили «Древние голоса детей» Джорджа Крама, с которых все началось. Лорка, наверное, является самым пронзительным и трогательным поэтом первой половины XX века, и начать с него значило определить зашкаливающую степень какой-то нутряной нежности — матери к сыну, мужчины к женщине, одного тела к другому телу.


Удивительно, какое огромное пространство и сколь огромное же количество музыкальных пластов и эпох понадобилось для того, чтобы привести присутствующих слушателей к совершенно первородному, неудобному, ненужному во внешней жизни ощущению собственной слабости, слабости любовной, детскости и растерянности. Гигантский ангар, полный людей: они сидят босыми, по-детски подогнув под себя ноги, и слушают, как одинокая мать зовет своего сына из вечной ночи, как умирает в Гранаде ребёнок, как поэт затерялся в море — с горлом, полным нежности и боли. Это вещи, о которых обыкновенно не говорят, потому что они слишком тихие, простые, главные. Это одинокая флейта Шаррино, легкая, будто птичьи перья касаются лиц; это кларнет, который встает прямо среди слушателей и начинает свою тоскующую песню, это одинокий человеческий голос среди таких же, как он сам, одиноких голосов. Только твои глаза, только твое сердце, повторяется в «Just» Дэвида Лэнга затаенно, на одной интонации — так, как говорят только очень любимым вдалеке от посторонних глаз.

Just your mouth

Just your name

Just you chambers

Just your love


Это все о любви - и шелковое сердце Гарсиа Лорки, и пьеса Франческо Филидеи, в которой исполнители ритмично отрывают полоски бумаги и сливаются в некий лепечущий хор, а обрывки летят, и распадаются вокруг них, как ненужные слова, как ушедшие в небытие дни; это соль-минорная чакона Перселла неземной совершенно красоты — ей вторит видео-фильм, где сменяются пальцы, руки, губы, реки, детские лица, камни. Жалостное, жалкое, нежное, бережное, невероятное — то, что находится между людьми, между только лишь двумя и между всем остальным.


And my beloved

And my beloved


В Lux aeterna был Бог и только он, классическая служба Теодора Курентзиса; в церемонии памяти Целана - только сам человек и его страдание; здесь наконец — любовь, вся, как она есть: не к чему-то или кому-то конкретному, но к миру, к бытию, к себе, и к «маленьким тонким смыслам, которыми полно расстояние между нами».



Только твои глаза, только твоё сердце. И гимническая минималистская вещь Андреаса Мустукиса «If I die… she said» для двух скрипок соло и камерного оркестра, этакий эстрадизированный Пярт — которая вывела всю это тонкость в область кинематографического символа. Подъем, взлет, все парит и мучительно разжимается, кульминация, падает темнота — и огромные заводские ворота открываются в ночь, в рассвет, в другого человека: идите.


0 comments